Великий день
С годами все легче быть благодарными ветеранам Великой Отечественной материально, всё труднее о том же сказать словами. Никто не забыт, не померкнет в веках, в молчании скорбном головы склоним – что ни возьми, затертые, затасканные, выцветшие штампы. Кстати, на Руси испокон привычки не водилось бахвалиться подвигами. Должное героям ратных дел воздадут в былинах и сказаниях, того и хватало. А потому слова летописных гимнов до сей поры звучат свежо и ярко.
Что значит – чтить подвиги отцов и дедов, живота своего не жалевших на ратном поприще? Тут про наглядную агитацию речь или про что? Самое простое – увешать фонарные столбы флажками разноцветными, растяжки над дорогой протянуть, ленточки гвардейские раздать прохожим. Зачем это? Девушки цепляют их на сумки, на запястья повязывают вместо браслетов, автомобилисты антенны на машинах «украшают» символом беззаветного самопожертвования. Здесь ли место гвардейской ленточке? Порой глядеть невмоготу, что с нею вытворяют «благодарные потомки», которым что та великая война, что динозавры – доисторическое время. Так можно до абсурда довести, коль мы уже не там, благое дело.
Значение победы не дано понять участникам сражений. И нам, послевоенным детям, и тем, кто вслед за нами будет, придется сильно постараться, чтобы осмыслить результат, а главное – цену вопроса. Мы только-только начинаем понимать, чем битва кончилась на поле Куликовом и что нам надобно из этого извлечь. Что говорить о той войне, которая еще идет, поскольку миллионы павших воинов до сей поры не преданы земле?
Давайте просто помолчим…
Владимир Бабин

Войдя за экскурсоводом в знакомое до боли помещение, Алексей Афанасьевич непроизвольно метнулся к сверкающему черным лаком роялю.
– Тот самый! Сколько десятилетий прошло. Вот здесь я расписался, – пояснил глядевшей на него удивленно рыжеволосой немке и членам русской делегации.
Палец Алексея Афа­насьевича ткнулся в незамысловатую вязь царапин, составлявших слово Гамов.
Пока все присутствовавшие приходили в себя от удивления, Алексей Афанасьевич в мгновение ока перенесся мысленно из Потсдама в село Михайловское, располагавшееся когда-то на границе Воронежской и Сталинградской областей. Их часть бросили навстречу танкам Манштейна. Гамов и рядовой Муса – его второй номер в пулеметном расчете – находились в секрете перед первой линией обороны.

…На землю уже опустились густые сумерки.
– Первый, первый! Я седьмой, слышу собачий лай.
– Не мели чепуху,- слышится в ответ голос старшины Евреинова.- Ни спереди, ни сзади нет ни одного населенного пункта.
– Но я готов поклясться, что лают собаки.
Доказывать свою правоту старшине не пришлось – Гамов явственно почувствовал, как дрожит земля окопчика.
– Первый, первый! Танки идут!

Проворный Муса кинулся к коробке с пулеметной лентой. А потом началось что-то невообразимое: прежде чем его сообщение дошло до артиллеристов, неизвестно отчего запылал первый танк, потом второй, третий… Между яркими факелами заметались темные фигуры с засученными рукавами. Гамов стал поливать их свинцовым огнем. Заговорили пулеметы других секретов.
С рассветом, когда завершился страшный бой, уцелевшие красноармейцы насчитали двести подбитых танков.

– Нашему удивлению не было предела,- рассказывает фронтовик.- Многие танки сгорели явно не от снарядов. Но загадка скоро разрешилась. Перед самой танковой атакой к нам на помощь прибыли дальневосточные пограничники со специально обученными собаками. Они-то и приводили в мистический ужас немцев, оставаясь для врага невидимыми. За этот бой я получил первый орден Славы. Мало нас осталось в живых, собаки погибли все, но Манштейн до Сталинграда не дошел.

А начинал войну Алексей Афанасьевич танкистом. За мужество и отвагу был награжден орденом Красного Знамени. Но военное счастье переменчиво. Однажды его сильно контузило, и он после госпиталя «переквалифицировался» в истребители танков.

– Я командовал отделением. Перед самой Победой получил второй орден Славы.
…На подступах к Берлину перед частью, где воевал пулеметчик Гамов, вдруг возникло непреодолимое препятствие – огромное П-образное здание, где засели пулеметчики, рядом были закопаны в землю танки. Поступил приказ: поднять на воздух чертову громадину!

– Сержант Бахарев,- крикнул Алексей Афанасьевич своему заместителю. – А ну-ка, дай сюда бочку с тротилом.
Бахарев, не мешкая, подкатил бочку.
– Усильте огонь по окнам второго этажа!
С этими словами Алексей Афанасьевич покатил смертоносный груз в сторону оборонявшихся в здании немцев.

Пули, как пчелы, роились вокруг него, высекая искры, рикошетом задевая металл бочки. Но судьба хранила его. Еще несколько сильных толчков, и он, попав в мертвую зону, быстро опоясывает бочку бикфордовым шнуром, закрепляет в нужном месте детонатор. Еще мгновение – и бочка катится через пролом в стене в подвал.

Выхватив из противогазной сумки лимонку, Гамов метнулся к подъезду.
– Вперед! – закричал он что было мочи и метнул гранату в подъезд.
Вот и второй этаж. Посередине огромного помещения стол с картами – стало быть, штаб взяли. Алексей Гамов, запыхавшись в пылу сражения, садится на диван и подскакивает как ужаленный. Бахарев вспарывает мягкую обшивку автоматной очередью.

– Не стреляйте, я сдаюсь! – раздается крик на ломаном русском.
Вслед за этими словами из глубин дивана встает вражеский генерал со словами:
– Все, вы победили. Я сейчас отдам команду прекратить сопротивление.
– То, что началось после этих слов, невозможно передать, – говорит Гамов. – Кто-то разрядил автомат в потолок, я подскочил к роялю и нацарапал кинжалом свою фамилию. Потом раздались голоса: «Жуков! К нам Жуков едет!» Нас как ветром сдуло вниз. Построив отделение, я строевым шагом пошел навстречу прибывшим: «Товарищ Маршал Советского Союза!

Отделение истребителей танков боевое задание выполнило», – отрапортовал как положено. Жуков обернулся к сопровождавшему его подполковнику и сказал: «Всех наградить орденом Славы».
Вот он, тот орден, не потускнел за годы на груди ветерана, как не потускнеет в веках совершенный ими, защитниками Отечества, великий подвиг.
Кстати, на тот момент нашим защитникам непобедимым едва минуло восемнадцать.

Геннадий Костенко