Моему деду было всего восемнадцать, когда началась Великая Отечественная война. Он никогда не любил рассказывать о себе, о войне, а если и отвечал на какой-то вопрос, то сухо и лаконично. Да и не принято, как мне кажется, среди фронтовиков-окопников кичиться пережитыми трудностями и заслуженными наградами. Они говорят мало, хотя помнят всё: чего, мол, особенного – исполняли свой долг, Родину защищали, а как иначе? И никаких громких слов про патриотизм и тем паче про «коммунисты, вперёд», руководящую роль партии и тому подобную чепуху.

Когда началась война, дед проходил военную службу в Калининской области. Осенью 1941 года был направлен на Северо-Западный фронт. Село, рядом с которым заняла оборону его часть, было разорено немцами. На двух бойцов выдавали одну винтовку, ежедневный паек – фронтовой сухарь. Ели гнилую картошку, которую селяне не успели собрать с полей.

В апреле 1942 года деда с фронта направили на обучение в десантное военное училище.
В семейном фотоальбоме всего одна фотография тех лет – младшего лейтенанта Борисова. На ней – молодой и красивый офицер. Волевое лицо, прямой взгляд (на фото слева). Мой дед, отвечая на вопрос, страшно ли было на войне, всегда говорит, что бояться некогда было – «или ты врага убьешь, или он убьет тебя».

Молодой офицер хорошо разбирался в военных картах, умел обезвреживать мины.
Кстати, дед и сегодня отлично ориентируется на местности. Очень любит лес. Начиная с весны до глубокой осени по несколько километров ходит пешком в лес и обратно, не всякий молодой угонится.
После войны вместе с молодой женой он приехал в разрушенный немцами Белгород. Жили в землянке. Из родственников в живых остался только прадед – дедов отец – Прокофий Михайлович. Дедову мать – красавицу польку Александру Мироновну сдал гестаповцам односельчанин: она передавала еду пленным советским солдатам, когда немцы гнали их мимо села. Немцы до смерти замучили женщину. Предателя расстреляли в 43-м году. Его жена во время войны так же, как и он, прогнулась под немцев – собирала для фашистов продукты со своих же односельчан. Была у немцев на хорошем счету.

О том, что гестаповцы замучили мою прабабушку, я узнала недавно. Наверное хорошо, что дед молчал все эти годы. В детстве я в одной песочнице играла с внучкой предателя-подлеца. Помню и жену его: скрюченная старушка, с маленькими, подозрительными, бегающими глазками, спрятанными за огромными очками. Тихая такая, молчаливая.

Чтобы прокормить семью, дед работал кочегаром на паровозе. До позднего вечера бросал в топку уголь, а после работы строил дом. Потом работал помощником машиниста на Южной железной дороге, затем – машинистом.

Мои дедушка и бабушка прожили вместе 62 года, воспитали троих детей. Всю жизнь бабушка была за ним как за каменной стеной. Если о ком и можно сказать, что человек надежный, так это о моем деде. Он никогда не жаловался на жизнь, хотя лиха хлебнуть пришлось вдоволь. После довольно тяжелой операции встал прямо на следующий день и стал потихоньку расхаживаться по больничной палате – не в его характере лежать и о болячках думать.

Его в нашем доме знают все: и дети, и взрослые. Называют по-доброму – сибиряком. Может, потому, что он родился в Пензенской области, а мне кажется, люди чувствуют и уважают крепкий корень и сильный характер. Дедушке моему 86 лет, а он у нас – старший по дому. У кого-то из жильцов кран потек, у другого проблемы с электропроводкой, а то соседи не могут между собой ужиться – все приходят к деду за помощью и советом. А когда получают помощь или совет добрый, всегда говорят: «Дай вам бог, Николай Прокофьевич, здоровья и долгих лет!»

Алевтина МАЗУРИНА